После начала масштабных блокировок и кампании против VPN‑сервисов российские власти начали критиковать даже те, кто раньше избегал открытых высказываний. Многие — впервые с начала полномасштабной войны с Украиной — стали всерьез задумываться об эмиграции. Старший научный сотрудник Берлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии, политолог Татьяна Становая считает, что режим впервые за последние годы оказался на пороге внутреннего раскола. Она анализирует, к чему может привести нынешняя политика цифровых ограничений.
Крушение привычного цифрового уклада
Признаков того, что у российского политического режима накапливаются системные проблемы, стало слишком много, чтобы их игнорировать. Общество давно привыкло к тому, что число запретов постоянно растет. Но в последние недели новые ограничения стали вводиться настолько стремительно, что люди просто не успевают к ним адаптироваться. Причем теперь они напрямую затрагивают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия жители страны привыкли к удобной цифровой инфраструктуре: при всех ее репрессивных чертах она обеспечивала быстрый и относительно качественный доступ к услугам и товарам. Военные ограничения поначалу затронули эту сферу не столь сильно: заблокированные зарубежные соцсети не были массовыми, другие сервисы продолжили использовать через VPN, аудитория частично мигрировала из одного мессенджера в другой.
Теперь же привычная цифровая среда начала рушиться буквально за считаные недели. Сначала прошли затяжные сбои мобильного интернета, затем был перекрыт доступ к одному из ключевых мессенджеров, пользователей стали активно загонять в государственный сервис MAX, а под удар попали и VPN. Телевизионная пропаганда заговорила о пользе «цифрового детокса» и «живого общения», но сложно сказать, что эта риторика находит понимание в глубоко цифровизированном обществе.
Политические последствия происходящего не до конца ясны даже внутри самой власти, потому что курс на закручивание «цифровых гаек» проводится в специфических условиях. Инициатива исходит от силовых структур, при этом фактически лишена полноценного политического сопровождения. А исполнители в профильных ведомствах нередко сами критически относятся к новым запретам. Над всем этим стоит президент, который слабо ориентируется в нюансах цифровой сферы, но все равно дает одобрение, не вдаваясь в детали.
В итоге стратегия форсированных интернет‑запретов сталкивается с осторожным саботажем на нижних уровнях власти, с открытой критикой, звучащей даже от лоялистов, и с растущим недовольством бизнеса, местами переходящим в откровенную панику. Дополнительное раздражение вызывают регулярные и масштабные сбои, из‑за которых привычные действия — вроде оплаты банковской картой — внезапно оказываются невозможны.
Для рядового пользователя картинка выглядит однозначно: интернет работает плохо, видео не отправляются, позвонить сложно, VPN то и дело отключается, картой расплатиться нельзя, снять деньги не выходит. Технические проблемы со временем устраняют, но ощущение уязвимости уже не исчезает.
Все это происходит за несколько месяцев до выборов в Государственную думу, на фоне нарастающего общественного недовольства. Вопрос не в том, сможет ли власть провести кампанию формально «успешно» — это не вызывает сомнений, — а в том, насколько гладко пройдет голосование в условиях, когда политический нарратив выходит из‑под контроля, а ключевые инструменты реализации непопулярных решений сосредоточены в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики заинтересованы в продвижении госмессенджера MAX — и финансово, и политически. Но при этом весь их опыт выстроен вокруг автономии Telegram, вокруг сложившихся там информационных сетей и неформальных правил игры. Именно через этот канал строилась почти вся электоральная и информационная коммуникация.
MAX, напротив, полностью прозрачен для спецслужб, равно как и происходящая там политическая и информационная активность, тесно переплетенная с коммерческими интересами. Переход в госмессенджер для представителей власти означает не просто координацию действий с силовыми структурами, к чему они давно привыкли, а резкий рост собственной уязвимости перед ними.
Безопасность против безопасности
Постепенное подчинение внутренней политики силовиками — тенденция не новая. Но за избирательные кампании по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не профильные службы спецорганов. И там, при всей неприязни к иностранным интернет‑платформам, откровенно раздражены тем, какими методами идет борьба с ними.
Кураторов внутренней политики тревожит непредсказуемость и постепенное сужение их возможностей управлять процессами. Решения, влияющие на отношение общества к власти, все чаще принимаются в обход них. На это накладывается неопределенность военных планов в Украине и туманность дипломатических перспектив, что только усиливает нервозность.
Непонятно, как готовиться к выборам, если очередной крупный сбой может в любой момент радикально изменить настроения в обществе, а само голосование может проходить в условиях либо формального «мира», либо обострения боевых действий. В такой обстановке внимание смещается в сторону административного принуждения, где идеология и нарративы отходят на второй план. Соответственно, сокращается и влияние тех, кто отвечает за политическую повестку.
Затянувшаяся война дала силовикам дополнительные аргументы в пользу решений, которые они представляют как необходимые для «безопасности» в самом широком смысле. Но чем дальше заходит этот курс, тем очевиднее, что он подрывает более конкретные виды безопасности. Защита абстрактных интересов государства достигается за счет снижения безопасности жителей приграничных регионов, бизнеса, чиновничества.
Во имя цифрового контроля под удар попадают жизни людей, которые не успевают получить оповещение об обстреле, интересы военных, сталкивающихся с перебоями связи, мелкий и средний бизнес, не способный выжить без онлайн‑рекламы и дистанционных продаж. Даже вопрос проведения пусть несвободных, но убедительных выборов, напрямую связанных с выживанием режима, оказывается для силовиков менее приоритетным, чем задача установить полный контроль над интернетом.
Так возникает парадоксальная ситуация: в растущей опасности себя ощущают не только рядовые граждане, но и отдельные сегменты самой власти. Чем шире государство расширяет инструменты контроля в попытке нейтрализовать гипотетические будущие угрозы, тем более уязвимыми становятся те, чьи интересы оно формально должно защищать. После нескольких лет войны в системе практически не осталось противовесов силовому блоку, а роль президента эволюционирует в сторону пассивного попустительства.
Публичные высказывания главы государства демонстрируют, что силовые структуры получили от него «зеленый свет» на новые запреты. Одновременно они показывают, насколько президент далек от понимания специфики цифровой сферы — и насколько он не стремится вникать в детали.
Элиты против силовиков
Однако и для самих силовых структур происходящее выглядит неоднозначно. При всем доминировании силовиков политический режим в институциональном смысле во многом сохраняет довоенную конфигурацию. В нем по‑прежнему присутствуют влиятельные технократы, определяющие экономическую политику, крупные корпорации, от которых зависит наполнение бюджета, и внутриполитический блок, расширивший сферу влияния за пределы России после перераспределения полномочий в руководстве.
Курс на тотальный цифровой контроль проводится без согласия этих групп и вопреки их интересам. Возникает вопрос: кто в итоге возьмет верх? Сопротивление внутри элиты подталкивает силовиков к все более жестким шагам. Сам факт недовольства заставляет их удваивать усилия по перестройке системы под свои нужды. Ответом на публичные возражения даже лояльных фигур становятся новые репрессивные меры.
Дальше многое будет зависеть от того, приведет ли эта жесткость к усилению пассивного или активного сопротивления внутри элит. И если да, окажутся ли силовые структуры способны с ним справиться. Неопределенности добавляет растущее ощущение, что стареющий президент не знает, ни как завершить войну, ни как добиться решающей победы, все меньше понимает происходящее в стране и все реже вмешивается в действия подчиненных «профессионалов».
Главное преимущество президента всегда заключалось в восприятии его как сильного лидера. Ослабевший же лидер не нужен никому, в том числе силовому блоку. А это означает, что борьба за новую конфигурацию власти в воюющей стране вступает в активную фазу.
