Российская экономика после войны: тяжелое наследство и хрупкий потенциал перемен

С окончанием боевых действий экономические проблемы не исчезнут. Напротив, именно они станут главным содержанием повестки любой власти, которая всерьез возьмется за изменения.

Экономическое наследство войны можно описывать по‑разному: через макроэкономические показатели, отраслевую статистику, институциональные индексы. Здесь важен другой ракурс — как все это будет ощущать обычный человек и что означают происходящие изменения для возможного политического транзита. В конечном счете именно массовые бытовые ощущения определят судьбу любых реформ.

Наследство противоречиво. Война не только разрушала, но и создавала вынужденные точки адаптации, которые при благоприятных условиях могут превратиться в опору перехода. Речь не о поиске «позитива» в катастрофе, а о трезвой оценке стартовой позиции — со всем грузом деформаций и ограниченным запасом возможностей.

Несправедливо описывать экономику России образца 2021 года как чисто сырьевую. К тому моменту несырьевой неэнергетический экспорт достигал почти 194 млрд долларов — около 40% общего экспорта. В его структуру входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реальный диверсифицированный сектор, формировавшийся годами и обеспечивавший не только валютную выручку, но и технологические компетенции, и устойчивое присутствие на внешних рынках.

Вооруженный конфликт нанес по этому сектору самый болезненный удар. По оценкам на 2024 год, объем несырьевого неэнергетического экспорта упал примерно до 150 млрд долларов — почти на четверть ниже довоенного максимума. Особенно сильно пострадали высокотехнологичные направления: экспорт машин и оборудования в 2024 году оказался на 43% ниже уровня 2021 года. Рынки развитых стран для продукции с высокой добавленной стоимостью фактически закрылись, и машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, сложная химия и другие отрасли лишились основных покупателей.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к критически важным технологиям, без которых обрабатывающим отраслям трудно сохранять конкурентоспособность. Именно та часть экономики, которая давала надежду на настоящую диверсификацию, оказалась под максимальным давлением. Нефтегазовый экспорт при этом, за счет перенаправления потоков, удержался относительно лучше. Зависимость от сырья, которую годами пытались ослабить, стала еще более выраженной — в условиях одновременной потери рынков сбыта для несырьевых товаров.

К внешним ограничениям добавляются внутренние деформации, формировавшиеся задолго до войны. Россия и до 2022 года относилась к числу стран с экстремальной концентрацией богатства и высоким имущественным неравенством. Два десятилетия строгой бюджетной политики, при всех ее макроэкономических резонах, обернулись хроническим недофинансированием большинства регионов: изношенный жилой фонд, слабые дороги и коммунальная инфраструктура, дефицит качественных социальных услуг.

Параллельно шла централизация финансовых ресурсов. Регионы постепенно лишались налоговой базы и реальной самостоятельности, превращаясь в получателей дискреционных трансфертов из федерального центра. Это проблема не только политическая, но и экономическая: местное управление без собственных ресурсов и полномочий не способно ни создавать нормальные условия для бизнеса, ни формировать долгосрочные стимулы к развитию территорий.

Институциональная среда деградировала медленно, но последовательно. Судебная система переставала быть надежным защитником контрактов и собственности от произвольного вмешательства государства, антимонопольное регулирование работало выборочно. В результате деловая среда превращалась в пространство с непредсказуемыми правилами, где долгосрочные инвестиции выглядят слишком рискованными, а основными стратегиями становятся короткий горизонт, офшорные схемы и уход в серую зону.

Вооруженный конфликт добавил к этому несколько новых процессов, качественно меняющих картину. Частный сектор оказался под двойным давлением: его вытесняют расширение госбюджета, усиление административного произвола и налоговых изъятий — и одновременно разрушаются механизмы честной рыночной конкуренции.

Малый бизнес вначале получил новые ниши — после ухода иностранных компаний и на фоне спроса на услуги по обходу ограничений. Но к концу 2024 года стало очевидно, что инфляция, дорогой кредит и невозможность долгосрочного планирования перекрывают эти возможности. Дополнительный удар нанесено решением резко снизить порог применения упрощенной системы налогообложения с 2026 года: по сути, это сигнал владельцам небольших компаний, что в статусе самостоятельных предпринимателей им в такой экономике отведено все меньше пространства.

Ко всему этому добавляются макроэкономические дисбалансы, накопленные за годы «военного кейнсианства». Сильный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил рост формальных показателей, но этот рост не сопровождался адекватным увеличением предложения товаров и услуг на гражданском рынке. Отсюда — устойчивая инфляция, с которой Центробанк пытается бороться монетарными методами, не влияя на главный источник давления. Высокая ключевая ставка душит кредитование в гражданском секторе, но практически не затрагивает военные расходы, которые от нее не зависят. С 2025 года рост фиксируется преимущественно в отраслях, связанных с военным производством, тогда как гражданская экономика стагнирует. Этот дисбаланс не исчезнет сам по себе — его придется активно выправлять в переходный период.

Официальная безработица находится на исторически низких уровнях, но за этим показателем скрывается куда более сложная картина. Оборонный сектор обеспечивает занятость примерно 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы боевых действий в этот сегмент дополнительно пришли 600–700 тысяч работников. Военные предприятия предлагают зарплаты, с которыми гражданские компании конкурировать не в состоянии, и значительная часть инженерных кадров, способных создавать инновации, переключена на выпуск продукции, которая физически уничтожается на поле боя.

Важно не преувеличивать масштабы милитаризации: оборонная промышленность — не вся экономика и даже не ее основная часть по объему выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают работать. Проблема в другом: именно военный сектор стал ключевым драйвером роста. По оценкам, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Единственный быстро растущий сегмент производит то, что не создает устойчивых активов и не формирует широкого технологического задела для гражданских отраслей, а в буквальном смысле сгорает в ходе боевых действий.

Эмиграция параллельно вымывает наиболее мобильную и мотивированную часть рабочей силы. В результате рынок труда будущего переходного периода столкнется с парадоксом: острый дефицит квалифицированных специалистов в перспективных гражданских отраслях будет сочетаться с избытком занятых в сокращающемся оборонном секторе. Простой автоматический переток невозможен: токарь или сборщик с оборонного завода в депрессивном моногороде не превращается по щелчку в востребованного специалиста гражданской отрасли.

Демографические проблемы тоже не возникли с нуля. Еще до войны страна сталкивалась со старением населения, низкой рождаемостью и уменьшением численности трудоспособных. Но боевые действия превратили долгосрочный вызов в острую фазу: сотни тысяч погибших и получивших тяжелые ранения мужчин трудоспособного возраста, отток молодых и образованных за рубеж, резкое падение рождаемости. Смягчение последствий потребует долгосрочных программ переобучения, поддержки семей и продуманной региональной политики — и даже при успешной реализации демографические последствия будут ощущаться десятилетиями.

Важный вопрос — что будет с оборонным комплексом, если наступит перемирие, но политический курс принципиально не изменится. Военные расходы, вероятно, снизятся, но не радикально: логика поддержания «боеготовности» на фоне нерешенного конфликта и новой глобальной гонки вооружений будет удерживать значительную милитаризацию экономики. Само прекращение огня не меняет структурной проблемы, а лишь немного снижает ее остроту. Это аргумент в пользу того, что послевоенная стабилизация и глубокая системная нормализация — два разных процесса.

Становится заметна и постепенная смена экономической модели. Административное ценообразование, ручное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение контроля государства над частным сектором — элементы мобилизационной экономики формируются не только указами, но и повседневной практикой. Для чиновников, которым нужно выполнять все более жесткие задачи при ограниченных ресурсах, такой стиль работы оказывается проще и привычнее.

После накопления критической массы таких изменений развернуть процесс будет крайне сложно — так же, как после первых советских «пятилеток» и коллективизации уже почти невозможно было вернуться к рыночным практикам эпохи НЭПа.

Есть и динамическое измерение. Пока в России тратились ресурсы и разрушались рыночные институты, мир пережил не просто технологические сдвиги, а изменение самой логики развития. Искусственный интеллект превращается в повседневную когнитивную инфраструктуру для сотен миллионов людей, возобновляемая энергетика в ряде стран уже дешевле традиционной, автоматизация делает рентабельным то, что десять лет назад казалось невозможным.

Это не «тенденции, о которых можно прочитать», а смена реальности, логику которой можно понять только через участие — через практику, ошибки адаптации и выработку новых интуиций о том, как устроен мир. Россия в этой новой реальности почти не участвует: дело не в нехватке информации, а в отсутствии полноценного вовлечения.

Отсюда неудобный вывод: технологический разрыв — это не только недостаток оборудования и компетенций, который можно восполнить импортом и переобучением. Это культурный и когнитивный зазор. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос — уже часть практики, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается отвлеченной теорией.

К моменту, когда начнутся преобразования внутри страны, мировые правила игры уже окажутся другими. «Возврат к норме» невозможен не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что сама норма изменилась. Это делает инвестиции в человеческий капитал и работу с диаспорой структурной необходимостью: без людей, которые понимают новую реальность изнутри, никакой набор «правильных» решений не даст нужного результата.

При всех масштабах разрушений возможность позитивного выхода все же существует. Важно видеть не только накопленный груз проблем, но и то, за что можно зацепиться. Главный источник потенциала — не то, что появилось благодаря войне, а то, что станет возможным после ее окончания и смены политических приоритетов: восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми экономиками, доступ к инвестициям и оборудованию, отказ от запретительно высоких процентных ставок. Именно это и есть главный «мирный дивиденд».

Одновременно четыре года вынужденной адаптации сформировали несколько внутренних точек опоры. Но каждая из них — не готовый ресурс, а лишь условный потенциал, который реализуется только при определенной институциональной конфигурации.

Первая точка — дорогой труд и дефицит рабочей силы. Мобилизация, эмиграция и переток кадров в оборонку резко обострили нехватку людей. Без войны этот процесс тоже бы развивался, но гораздо медленнее. Это не подарок экономике, а жесткое принуждение, однако в теории высокий уровень оплаты труда — сильный стимул к автоматизации и модернизации: когда нанимать новые кадры слишком дорого, бизнесу приходится инвестировать в производительность. Механизм может заработать, но только при наличии доступа к современным технологиям и оборудованию. Без этого дорогой труд превращается не в модернизацию, а в стагфляцию: издержки растут, производительность нет.

Вторая точка — капитал, запертый санкциями внутри страны. Раньше он при первых признаках нестабильности уходил за рубеж, сейчас во многом лишен такой возможности. При реальной защите прав собственности эти средства могут стать базой для долгосрочных внутренних инвестиций. Но без гарантий безопасности активов запертый капитал не идет в производство — он уходит в недвижимость, наличную валюту и другие защитные формы. Вынужденная локализация становится ресурсом развития только там, где предприниматель уверен, что его собственность не будет произвольно изъята.

Третья точка — поворот к локальным поставщикам. Санкционное давление заставило крупный бизнес искать отечественных партнеров в тех сегментах, где раньше все закупалось за рубежом. Несколько крупных компаний начали выстраивать внутри страны новые производственные цепочки, фактически инвестируя в малый и средний бизнес. Возникли зачатки более диверсифицированной промышленной базы. Но сохраниться они могут только при восстановлении конкурентной среды — иначе местные поставщики легко превратятся в новых монополистов под государственной защитой.

Четвертая точка — расширение пространства для осмысленных государственных инвестиций. На протяжении многих лет сама идея активной промышленной политики, масштабных инфраструктурных программ и вложений в человеческий капитал за счет бюджета наталкивалась на жесткий барьер: приоритет любой ценой отдавался накоплению резервов. Этот подход частично защищал от неэффективных расходов, но одновременно блокировал и необходимые вложения. Война разрушила прежний идеологический запрет — самым нежелательным способом, но факт остается фактом: появилось политическое окно для целевых государственных инвестиций в развитие. При этом важно не путать государство как инвестора в инфраструктуру, технологии и образование с государством как гипертрофированного собственника и регулятора. Фискальная дисциплина по‑прежнему необходима, но как цель на реалистичном горизонте нескольких лет, а не как требование немедленной жесткой консолидации, способной обрушить сам переход.

Пятая точка — расширившаяся география деловых связей. В условиях ограничений бизнес был вынужден активнее работать со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это не результат продуманной стратегии, а адаптация. Но эти связи уже существуют у конкретных компаний и предпринимателей. При смене политических приоритетов их можно использовать как основу для более равноправного сотрудничества, в отличие от нынешней модели, где страна продает ресурсы по заниженным ценам и покупает импорт по завышенным.

Все перечисленные точки опоры — лишь дополнение к главному приоритету, а не его замена: без восстановления технологических и торговых связей с развитыми странами полноценная диверсификация невозможна.

Общая черта этих потенциальных ресурсов в том, что они не работают по отдельности и не включаются автоматически. Каждая требует одновременно правовых, институциональных и политических условий. У каждой есть риск выродиться в свою противоположность: дорогой труд без модернизации — в стагфляцию, запертый капитал без гарантий — в мертвые активы, локализация без конкуренции — в монополии, активное государство без контроля — в новую ренту. Недостаточно просто «дождаться мира» и надеяться, что рынок сам все исправит: нужна осознанная политика, создающая рамки, в которых этот потенциал сможет реализоваться.

Экономическое восстановление — не только техническая задача. Его политическая судьба будет определяться не узкими элитами и не активными меньшинствами, а «середняками» — домохозяйствами, зависящими от стабильных цен, доступности работы и предсказуемости повседневности. Это люди без ярко выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любым серьезным потрясениям привычного уклада. Именно они формируют основу повседневной легитимности, и от их ощущений будет зависеть, получит ли новый порядок общественную поддержку.

Важно точнее понимать, кого можно отнести к «бенефициарам военной экономики» — в социальном, а не морально‑политическом смысле. Речь не о тех, кто был заинтересован в продолжении войны и зарабатывал на ней напрямую, а о более широких группах, чьи доходы и возможности завязаны на текущую модель.

Первая группа — семьи контрактников. Их благосостояние напрямую связано с военными выплатами и после окончания боевых действий неизбежно сократится. По оценкам, речь идет о 5–5,5 млн человек с учетом членов семей.

Вторая группа — работники оборонного комплекса и смежных производств. Это около 3,5–4,5 млн человек (с семьями — 10–12 млн), чья занятость зависит от объема оборонного заказа. При этом многие из них обладают реальными инженерными и производственными компетенциями, которые при грамотной конверсии могут стать ценным ресурсом для гражданских отраслей.

Третья группа — владельцы и работники гражданских предприятий, получивших новые ниши. Уход иностранных компаний и ограничения на импорт их продукции открыли пространство для локального производства, внутреннего туризма, общепита и других сфер, ориентированных на внутренний спрос. Называть этих людей «выигравшими от войны» некорректно: они решали задачу выживания экономики в изменившихся условиях и заодно накопили компетенции, которые могут оказаться важными в период перехода.

Четвертая группа — предприниматели, выстроившие параллельную логистику. В условиях санкций они искали обходные пути поставок и помогали производителям работать в режиме жестких ограничений. Здесь возможна аналогия с 1990‑ми, когда возник челночный бизнес и целая индустрия бартерных схем и взаимозачетов: очень прибыльная, рискованная деятельность в серой зоне. В более здоровой институциональной среде такие навыки могут быть направлены на развитие экономики — примерно так же, как последующая легализация частного бизнеса в 2000‑е позволила части «серых» предпринимателей стать основой нового малого и среднего сектора.

Точных оценок численности третьей и четвертой групп нет, но можно предположить, что вместе с семьями речь минимум о 30–35 млн человек.

Главный политэкономический риск переходного периода в том, что если для большинства он окажется временем падения доходов, роста цен и чувства нарастающего хаоса, то демократизация будет воспринята как система, подарившая свободное самоопределение меньшинству и инфляцию с неопределенностью — большинству. Именно так многие запомнили 1990‑е, и именно этот опыт подпитывает ностальгию по «порядку», который стал важной опорой нынешней модели управления.

Это не означает, что ради лояльности перечисленных групп нужно жертвовать реформами. Это значит, что реформы должны проектироваться с учетом того, как они переживаются конкретными людьми. У разных «бенефициаров» военной экономики — разные страхи и потребности, к которым нужен разный подход.